Воля

За пару часов до освобождения Эфир опять засвистел в голове.

Казеную глушилку из тех, что фонят и жрут заряд вкатили туда ещё два года назад. Она не мешала жить: ни боли, ни гула, ничего такого. Просто стоило потянуться мыслью в Эфир — и упирался в ровное белое ничто. Ни плохое, ни хорошее. Как стена в темноте: пока не толкнёшь, её и нет. А тут выйдя за массивные ставни колонии, я толкнул, и стены не оказалось.

Несколько часов назад я лежал на нарах с открытыми глазами и думал, что спятил. Амнистия. С чего бы? А потом в дверях блока заплясал яркий отсвет. слишком яркий для четырёх утра.

Я стою на улице, где шель дождь. В кулаке у меня Термо-пакет с барахлом: две застиранные футболки, бритва, полпачки бумажек и удостоверение на импланты, которое у меня отобрали в первый же день. Больше отсюда не выносят.

Из тюрьмы проще выпускать, когда никто не видит, в ночь. Уголовники просто растворяются в темноте. По эстакаде над колонией тянулся товарный старый грави-тягач, от которого шло низкое гудение, отдающее басовой волной в ушах. На вагонах поверх выцветшей красной краски кто-то баллончиком намалевал: «МАВС — это мы». Под надписью, дописано другой рукой: «А ты — никто». Дождь смывал обе фразы, но они держались, как кость.

С той минуты, как объявили амнистию, вернулась жевачка из колючей проволоки, которая ободрала мне весь язык: где её искать. Прикидывал, кого напрячь, за что зацепиться, по каким бордам пустить весточку, кому платить, кому разбить губу. И каждый раз выходило одно: за решёткой я не разузнал о ней ничего. Ноль. Пока я сидел, связи канули, все, кто мог бы ответить, исчезли вместе с делами, и не осталось ни одного человека, к которому можно было бы прийти и просто спросить. Два года я держал в памяти адрес, от которого ныло под рёбрами, и имя, которое хотелось произнести вслух.

Она засадила меня. Донесла, сдала, отправила за решётку своим решением, как будто мне не хватало проблем. И всё же именно к ней, к виновнице, тянулась единственная ниточка смысла жизни. Я гнал от себя вопрос, что сделаю, когда встречу. То ли вцеплюсь в горло, то ли спрошу: зачем. И честно — «я не знаю что тебе сказать, Алиса.»

А в голове ныл эфир. Не то железо, не тот софт, который я заработал своим промыслом. Там всё: дела, связи, наработки, вся моя прошлая жизнь до последней клетки. Без них я пустой. Нулевой начинатель. Продуктивнее было бы родиться заного в этом мире. Или просто умереть. Этого пока не хотелось. Значит тащиться по жизни заново, годами, сквозь дерьмо. Вроде и вышел на свободу, а идти, кроме как за своим прошлым было некуда.

Я стоял так, под дождём, у самой колючки, в четыре утра — один на бетонном пятачке, с пакетом в руке, и, наверное, со стороны было видно, что приткнуться мне тут не к чему. Интересно, эти мазахисты специально подбирают погоду, чтобы обязательно шел ливень, когда тебя выпустят?

Он подошёл бесшумно. Не оглянулся по сторонам, не спросил, кто я, — просто встал рядом, будто мы с ним условились здесь встретиться. В тёмном длинном плаще, из-под капюшона видна только часть подбородка, и какой-то чистый аптечный запах. Он что аптекарь? Или медик? Протянул тонкую папку и потрёпанный бумажный конверт с неоновой полоской, а в нём — записка с адресом. Не объяснил ни кто он, ни откуда знает моё имя. Только, уже уходя, бросил через плечо, ровно и без интереса:

— Билет уже оплачен. Поезд в семь, с Сортировки. Вопросов не задавай, так будет дольше жить.

И растворился в тумане, как будто и не было.

Я остался стоять с конвертом в руках. Огляделся в поисках незнакомца, но он куда-то в дождь провалился. Открыл конверт — Документы. Новые. На чужое имя, с моей фотографией. Что там еще? Клочок бумаги, ну давай почитаем пока не промокло. Ни объяснений, ни зачем, ни за что. «Там, где никогда не ходят верблюды». Это вообще где? Так, а что в паспорте написано, какая прописка то? Челябинск. Около тысячи километров на юг, в столицу, которую за меня успели назначить без меня, — и всё. Кто-то очень не хотел, чтобы я топтался здесь, и очень хотел, чтобы я оказался там. Или — кто-то точно знал, что мне самому деться некуда.

Я закурил бы, если было чем. Вместо этого выкинул конверт и пошёл к трассе ловить машину до Сортировки.

Вокзалом являлась длинная бетонная постройка. В ней тускло горел свет. Зайдя внутрь я попал в зал, который уходил под углом вниз. Видимо специально, чтобы сразу выходить на перон. Здесь пахло затхлостью. Несколько бродяг ютились на картонках, а один из них выдвинулся ко мне, определив, что у меня есть, что можно выклянчить. Он не успел ко мне подойти и я сразу выставил руку «Нету, нету». Дак я ничего еще не спросил, удивился он. Нету, нету повторил я и прошел дальше к лестнице, ведущей на перон. Что-то в след он мне пробормотал, но я уже поднялся по лестнице, завидя двухэтажный обшарпанный. Местами наварены какие-то туррели. Рабочие ли? И если рабочие, то как часто ими пользуются.

Поезд на Челябинск стоял на третьем пути — старый, обшарпанный, с настоящими дверями и окнами, не автобус на рельсах. В тамбуре пахло мазутом и мокрой шерстью. Билет был в последний вагон, ну и хорошо, меньше буду отсвечивать, нашёл место у окна и привалился виском к холодному стеклу. Кстати о мысле отсвечивания. К чему мне это? Ведь меня выпустили. Кого мне теперь бояться? Меня эта неизвестность одновременно пугает и забавляет.

Тронулся поезд мягко, без рывка. Удобная техника всегда делает вид, что ей всё равно.

За окном поплыли предместья — ряды одинаковых панельных коробок с выцветчшим флюоресцентом, тёмных, экономящих свет; потом склады, а потом Уральская пустошь, изрытая ямами. Над ямами висело марево, и в нём тяжело ворочались краны-добытчики, вытаскивая на свет руду. Меня дёрнуло от воспоминаний. Фазиит. В сводках, что крутили в блоке по вечерам, часто мелькали новости про эти рудники, про то, что там теперь кто-то запретил добывать, а односельчане, коллеги по кабинетам с двуярусными спальниками, рассказывали байки, что теперь есть некий наркотик — Фазиит. Который как то перерабатывают из Малахита. А откуда на Урале Малахит, спрашивается. Я отогнал мысль, не хотел раньше времени думать про это. Уверен, еще придется к этому вернуться. Пусть пока поспит эта мысль. Я разбужу, когда придет время.

По вагону прошла проводница — женщина в форме с вышитым двуглавым орлом на плече. Глянула на меня, как смотрят на преступников, и двинулась дальше. Я закрыл глаза.

Не спал — дремал урывками, как в блоке, где привыкаешь ловить сон между перекличками. И сквозь эту дрёму, раз, другой, третий, я видел в окне мелькание. Мягкое, будто далёкое. За полосой отчуждения, между столбами, что-то проскакивало параллельно поезду — коротко, на грани заметного, и исчезало. Как будто кто-то шёл следом, держа дистанцию. Один раз краем сна я разглядел: неясное пятно, которое будто притормозило, подстроилось под скорость вагона — и всё. Я решил, что это отблеск на стекле, игра фонарей от пустоши. Или дрон-курьер ловит сигнал на трассе. Таких на дорогах полно, каждый второй светит. Я открыл глаза — за окном ничего, только темь и редкие огни. Открывать вопрос на ночь не хотелось, и я снова прикрыл веки. Мелькание повторилось ещё дважды вдалеке, потом пропало. Я махнул на него рукой. Мало ли что мелькает за окном в этом мире.

Вспомнилось не по заказу. Оно само, как только тело отвыкло от перестука колёс. Сначала всплыла банда — вся, до последнего лица. Нас было не так много, семеро, и мы держались вместе не за идею, а просто потому, что иначе в этом городе не выжить. Я был самым младшим, младше всех на голову, и это значило, что на мне вечно висели те дела, за которые никто не хотел браться.

Заказ нам совсем кстати во время поднимающейся революции в Екатеринбурге. Я тогда не знал её в лицо и, честно, не сильно рвался узнать — такие всегда передают работу через третьи руки и не пачкаются. Нужно было учинить дебош в здании корпорации Аракай, чтобы все смотрели в одну сторону, и под этот шум вытащить у них дамп памяти. Что в дампе — нам не говорили. Тоже по-своему честно.

А я не стал шуметь. Пока наши готовили дебош, я зашёл тихо, с другой стороны, и вытащил дамп сам, никому не сказав, и в целом дальше пропав с радаров, как и сказала Алиса. Что там было — даже не сразу понял, зато понял другое: штука ценная, и с ней уже не я у них на подхвате, а они у меня. Я оставил дамп себе, вшил в свои импланты, и он лёг туда цифровым кулоном — запертый пласт данных в чипе, к которому, кроме меня, никому не было ходу.

А потом банда кончилась. Одной ночью, без шума, без свидетелей — семеро стали ничем, и от них осталось только то, что крутили по сводкам пару дней. Я должен был лежать с ними. Не лёг.

Меня взяла Алиса. Она подошла раньше всех, сдала меня властям и усадила за решётку — своей рукой, будучи оперативницей. Импланты при обыске изъяли, запечатали как вещдок и свезли на склад департамента. Два года они лежали там, ждали меня.

Я тогда не спрашивал, зачем. Просто запомнил: она сдала. А то, что она единственная из всех, кто вообще пришёл, — об этом я старался не думать. Так проще: виновница, и всё.

Поезд тянул ровно, вагон гнал тепло. Под воспоминания меня и сморило по-настоящему. Голова скатилась набок, к холодному стеклу. Я успел ещё подумать — ладно, что там впереди, посмотрим, — и отключился. Последним, что осталось, был перестук колёс и низкий гул пустоши за окном.